Вересковый мёд
Пикты суетливо ходили туда-сюда — готовились к празднику. Наступил вечер. В костры на поляне подбросили дров — благо дождь прекратился, и зазвучала музыка: барабаны и свирели. Над центральным костром установили железный таган с котлом, и суета приобрела торжественный характер. Кто-то подносил родниковую воду из леса, кто-то развязывал мешочки с травами, кто-то отмерял многочисленные травы деревянной меркой — ведь вересковый напиток славится тем, что в него добавляют всё что угодно, кроме вереска, — и каждый свою работу выполнял с благоговением. Между костров ходил колдун с колотушкой и нараспев читал магические стихи. Аке невольно сравнил это празднество с Днём Жертвоприношений в родной деревне, после которого население уменьшалось на одного человека, и пикты показались ему более миролюбивыми. У Старейшины тоже была деревянная колотушка, но её стук напоминал стук мёртвых костей — наверно, потому что из них она и была сделана, — и всем хотелось спрятаться, когда Старейшина дребезжащим голосом сулил ужасные муки в этой и в загробной жизни. Колотушка колдуна гремела веселее, вроде как стук дятла весной, и пикты вокруг выглядели счастливыми. Это был первый праздник в жизни Аке, на котором все радовались, а не пугались. Он поискал глазами друзей и увидел, что Ходзару неподалёку в компании двух пиктов-борцов машет палкой, а Таки сидит на бревне с восторженным выражением на лице. Сев рядом, Аке подёргал его за рукав. — Не улети от радости. Мы всё-таки принадлежим к другому народу. — Аке, ты понимаешь, что происходит? Мы же сейчас будем пить вересковый напиток! Это бывает только раз в жизни! — у Таки даже голос изменился, он словно забыл о своей болезни, даже чихать перестал, и глаза его горели предвкушением чуда. — Почему только раз? Зули принимала его раза четыре, не меньше. — Она тут живёт! А когда мы-то с тобой снова окажемся у пиктов? Если бы не Зули, нас просто выгнали бы... Слушай, а ты не забирай её отсюда, пусть она у них живёт, а мы будем ходить к ней в гости и пить вересковый... — Что за глупости, — рассердился Аке. Таки разве что не прыгал. А Аке не мог разделить его настроения, сам бы он с удовольствием увильнул от подозрительной церемонии. Он был не дурак и к этой минуте уже понял, что вересковый мёд — это не просто чаёк, который пьют, чтобы скоротать время, и даже не огненная вода, и что ценится он явно не за сладкий вкус, а восторги Таки лишь усилили его тревогу. К ним подошли двое воинов в полосатых накидках поверх обычной одежды и с перьями на головах, подсели к костру и завели простой разговор, как старые друзья. — Как вам наша Главная поляна? — спросил один воин с улыбкой. — Благодарим за гостеприимство, — с поклоном ответил Аке. — Ваша страна очень красива, а Главная поляна великолепна. Мы не достойны такого приёма, и уж совсем не заслужили, чтобы ради нас устраивали праздник. Воины переглянулись. — Вы хорошие люди, хоть вы и не пикты, — с поклоном отвечал второй. — Пусть вы тайком вошли в наши владения, но вы никого не убили во время стычки. «Спасибо Ходзару», — подумал Аке и ещё раз поклонился. — Поэтому вы достойны самого лучшего приёма, — подхватил первый воин. Таки разинул рот, чтобы что-то сказать, но Аке незаметно толкнул его. — Хорошо, что дождь прекратился, это добрый знак, — заметил второй воин. — Наш колдун умеет управлять погодой, но сегодня небо прояснилось само. — Моя жена рассказывала об удивительных способностях вашего колдуна. Воины засмеялись. — Я был одним из тех, кто сопровождал его к Зули, — сказал первый. — Она тогда чуть нас не убила. — Зули своенравна, — извиняющимся тоном сказал Аке. — Спасибо, что снисходительны к моей жене. Они немного помолчали. — Сейчас будут раздавать вересковый мёд, — многозначительно сообщил второй воин. — Да! — закивал Таки, ёрзая на месте. — И колдун велел нам подготовить вас к церемонии, — продолжал воин. — Напиток подают горячим, поэтому брать осторожно, лучше тряпкой. На землю не ставить, студить в руках. Поскольку вы больше ростом, чаши для вас будут крупнее. Если верите в какого-нибудь бога, можно ему помолиться. Ну и, само собой, на три дня вам придётся остаться у нас, потому что сразу вы идти не сможете. Последняя фраза добила Аке. — А его обязательно пить? — спросил он, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Нет, но если не будешь пить, тебя засмеют, — ответил второй пикт. — То есть, если ты сильный, здоровый воин — надо пить. Но один из вас болен, второй наполовину привидение, так что пить предстоит тебе одному, Аке. Таки перестал ёрзать, и его счастливая улыбка начала таять. — С «привидением» всё понятно, это Ходзару, — сказал он. — А насчёт больного можно поподробнее? — Нашему колдуну достаточно одного взгляда, чтобы узнать о человеке всё, — обратился к Таки второй воин. — Он посмотрел на тебя и сказал, что ты, во-первых, простужен, а во-вторых, твои раны ещё не зажили, и не велел давать тебе вересковый мёд. Ты будешь просто присутствовать на церемонии. Аке, знавший, как много надежд возлагал Таки на этот напиток, с сочувствием посмотрел на друга — и ужаснулся. Таки был сам на себя не похож. Его руки тряслись, он подался вперёд и буквально сверлил глазами второго воина. Аке показалось, что его друг сейчас набросится на пиктов. Тогда уж точно беды не оберёшься. — Таки, успокойся, — тихо велел он и похлопал его по руке, но Таки раздражённо отмахнулся. — Вы не можете. Так со мной поступить, — хриплым голосом, заикаясь, проговорил он. — Я ждал этого всю жизнь. Он резко встал. Аке, поднявшись тоже, взял его за руку, но Таки с неожиданной силой оттолкнул его. Пикты были безмятежны. — Если начнёшь буянить, тебя отведут в тюрьму, — вежливо пообещал первый. — А если будешь сильно буянить, то и в лазарет, — слегка угрожающе добавил второй. Как будто догадавшись, в чём дело, к ним подошли ещё двое пиктов и выжидающе молчали. Аке с радостью поменялся бы с другом местами, но понимал, что сегодня у каждого своя роль, и молил святого Йи только об одном: чтобы Таки сгоряча не натворил лишнего. — Уймись, Таки, — попросил он, снова садясь у костра. — Они знают, что говорят. Нет — значит, нет. Таки и сам понял, что верескового мёда ему не видать. Колени у него задрожали, он опустился на землю и подавил рыдание. — Ты действительно очень болен, — словно извиняясь, сказал первый воин, — и, если выпьешь напиток сейчас, то умрёшь. — Но другого раза не будет! — чуть не взвыл Таки. — Силы природы, Таки, да что такого в этом напитке, что ты готов за него жизнь отдать? — спросил Аке, изрядно смущённый. Впервые он видел своего товарища в таком состоянии. Таки поднял на него блестящие глаза, но не сразу смог ответить: у него перехватило дыхание. — У каждого из вас есть что-то важное, — наконец выдавил он. — У тебя есть Зули, у Зули — её красота, у Ходзару — война, которую он ведёт. У кого-то семья, у кого-то дом, а у меня ничего нет, — он отвернулся, и Аке ударил кулаком о землю, беззвучно выругавшись. Пикты поодаль переговаривались о чём-то своём, но не спускали с Таки глаз. А он продолжал дрожащим голосом: — И вот у меня появилась возможность, лазейка — и у меня её отбирают. Думаешь, что придавало мне сил все эти годы? Я знал о вересковом мёде и верил, что когда-нибудь наступит и моя очередь. Можно сказать, я жил ради этого, и вот теперь... Я, конечно, и курил, и травы заваривал разные, но это же всё не то, они же в подметки мёду не годятся, они не настоящие, а мёд… Это то, ради чего стоит жить. Аке не знал, куда деваться. Он чувствовал себя предателем. Сейчас он будет пить мёд, который ему сто лет не сдался, а Таки, его лучший друг Таки, готовый за этот чёртов мёд удавиться, останется ни с чем. Пикты смотрели с грустью, они-то хорошо понимали, чего лишается Таки. Таки отвернулся и замолчал, и все подумали, что он смирился. Но в следующее мгновение он стремительно прыгнул вперёд, через костёр, и пикты с трудом его настигли, возникла потасовка, и четверо пиктов не без помощи Аке повалили Таки наземь и скрутили ему руки за спиной. — Не ожидал от тебя такой силы, — сказал Аке, потирая ушибленное плечо — Таки отбивался на совесть. — Оказывается, ты умеешь драться. — Сила появляется тогда, когда есть что защищать, — ответствовал Таки, — а мне до этой минуты было нечего. Не себя же защищать, экая ценность. Пикты старательно связали его ремнями и увели прочь. Он поначалу упирался, но перевес был на стороне пиктов: маленькие тренированные человечки обладали необычайной силой и ловкостью, и Таки покорился. Аке было больно на это смотреть, но он ничего не мог поделать. Чувствуя себя предателем, он перевёл взгляд на церемонию, чтобы не видеть, как друга ведут под конвоем. — Хорошо, что его увели, — сказал невесть откуда взявшийся Ходзару. — Он всё равно добрался бы до мёда — а для него это сейчас смерть. — Он смотрел на меня так, словно я последний негодяй, — пожаловался Аке. — Если бы можно было отказаться от этого питья, я бы отказался. — Вот это ты брось, — возразил Ходзару. — С таким настроением нельзя пить вересковый мёд, можешь не вернуться. — Откуда? — уставился на него Аке. — Ты что, не знаешь? Все, кто принял этот напиток, исчезают. Не навсегда, конечно, через пару часов снова появляются. Ну, или через пару дней, кому как повезёт… Но бывали случаи, когда человек так и не возвращался. — Да откуда, чёрт тебя побери? — заорал на него Аке. — Никто не знает, где проводят время Исчезнувшие, — поведал Ходзару и возвёл глаза к небу. — Принято считать, что Исчезновение подобно маленькой смерти. А знаешь что? Выпью-ка я тоже за компанию, хоть от меня и не требуют. Всё тебе веселее будет. — Веселье хоть куда, — мрачно съязвил Аке. — Вот подохнем с тобой вдвоём, то-то будет весело. На землю пали сумерки. Пикты вышли на середину поляны и закружились в танце возле церемониального костра, над которым возвышался огромный котёл, но это продолжалось недолго. Скоро к огню вышли женщины в длинных одеяниях, и среди них своим ростом выделялась фигура Зули. Мужчины перестали плясать и уступили место жёнам. Несколько женщин запели ритмичную быструю песню с очень простой мелодией, другие взялись за руки и закружились в хороводе вокруг костра. Танцам и песням посвятили около часа, а потом всё внезапно смолкло, и маленький народ расступился, с почтением пропуская важную старушку в роскошном платье, выходившую из северного туннеля. В руках она несла дымящуюся чашу. За ней следовали женщины помоложе, они тоже несли чаши, но пустые, стопками по десять штук. Замерев на минуту перед центральным костром, пожилая женщина взошла на каменный помост и вылила в котёл содержимое чаши. Аке почудилось, будто в этот момент над костром возникла и тут же растаяла танцующая сиреневая фигура. Наверно, фигуру увидел не только он, потому что по толпе пиктов пронёсся восхищённый гул. Пожилая пикта спустилась на землю, уступая место молодым женщинам, которые начали разливать черпаками напиток в глиняные чаши и разносить по всей поляне. Аке заметил, что разливальщицы то и дело меняются: каждая из женщин успевала налить не более трёх чаш, а потом жар костра сгонял её с помоста. Разносить питьё помогали дети. Девочка лет десяти — а может, и меньше, кто их, пиктов, разберёт — с очень строгим лицом поднесла Аке глиняную чашу на деревянном лотке. Аке с поклоном взял её, но вскрикнул, обжёгшись, и чуть не выронил: чаша была раскалённой. Он еле-еле успел поставить её на землю, и видевшие это пикты осуждающе покачали головами: ещё бы, такое неуважение к священному напитку. — И мне принеси, — сказал девочке Ходзару, — я тоже буду пить. Девочка кивнула и убежала. Аке сложил вчетверо кусок льняной ткани, служивший салфеткой, и снова взял чашу, не зная, как загладить оплошность. Женщины и дети раздавали напиток мужчинам, сидящим у костров. Затем взрослые женщины взяли себе по чаше и сели рядом с мужьями, отцами и братьями. Дети не принимали участия в ритуальном питье верескового мёда и исполняли роль помощников. И вот наступил момент, когда все взрослые сидели у костров с чашами в руках, и даже Ходзару получил свою порцию из рук маленькой серьёзной пикты. Дети собрали посуду и прочие вещи, не нужные для церемонии, и покинули поляну. Когда последний ребёнок скрылся в туннеле, которых было штук семь или восемь в сплошной еловой стене, окружающей поляну, к главному костру вышел колдун в разноцветном наряде, украшенном перьями, и заиграл на деревянной флейте. Это был сигнал к приёму напитка. От костров исходило тепло и багровый свет, который в другое время подействовал бы на Аке успокаивающе, но сейчас ему всё вокруг казалось отравленным: и поляна, и лес, и пикты. Больше всего на свете он хотел сейчас поменяться местами с Таки. Дрова в кострах догорели, но некому было ворочать палкой красные угли — все пикты пили вересковый мёд. Они держали чашу двумя руками, многие сквозь тряпку, чтобы не обжечься, и пили маленькими глотками по два — по три, и делали паузу, но в паузах не переглядывались, а смотрели на вершины елей перед собой, и взгляд их был спокоен и решителен. Аке покрутил головой в поисках Зули, но не нашёл ее. Тогда он оглянулся на Ходзару и увидел, что тот уже пьёт пиктовское зелье. Некоторые из пиктов допили свои чаши и поставили их на землю. — Пей, не тяни, — посоветовал Ходзару. — Всё равно тебе этого не избежать. Ведь ты не прячешься в кусты, если предстоит битва. — Это гораздо хуже битвы, — ответил Аке и поднёс чашу к губам, но заставить себя отхлебнуть не смог. От напитка исходил пряный запах мёда и цветов. — Что может быть страшного в простом питье? — Оно не простое, — сказал Аке, стараясь, чтобы зубы не стучали от страха. — Если бы оно было опасным, все пикты давно бы перемёрли. А их вон сколько! — и Ходзару провёл рукой в воздухе, указывая на поляну. Аке машинально посмотрел — и чуть не упал. От первоначального сборища осталось меньше половины, но при этом никто не ушёл в туннели. Никто вообще не вставал с места. Сидящий поблизости старый пикт опустошил свою чашу до последней капли, вытер губы рукавом, глянул косо на Аке — и исчез. Аке так и ахнул. Вот исчез ещё один пикт, третий, четвёртый. В свете догорающих костров и восходящей полной Луны Аке видел, как один за другим исчезают пикты — бесшумно и мгновенно, и это зрелище было страшнее всего, что он видел в жизни. Страшнее невидимых волков, страшнее Дня Жертвоприношений, хотя сейчас никто не угрожал ему смертью и никто не умирал сам. Для пиктов Исчезновение было обычным делом вроде уборки урожая. Они исчезали и возвращались каждое полнолуние, и никто не испытывал страха перед церемонией. Ходзару тоже на удивление спокойно пил напиток, от которого исчезают, хотя и принимал его в первый раз. На этой поляне трясся один Аке. — Моя чаша пуста, — объявил Ходзару и поставил её на землю. — Что же ты медлишь? Остывший напиток теряет свойства и способен нанести вред телу. — Ты-то откуда знаешь? — Я читал… — начал было Ходзару, но осёкся. — Что ты делал? Я второй раз слышу от тебя неизвестные слова. Что значит «читал»? Отвечай! — потребовал Аке. Его била дрожь. Сейчас любая мелочь была способна привести его в ярость. — Я расскажу тебе потом, — пообещал Ходзару. — Если, конечно, мы вернёмся после Исчезновения, — добавил он чуть тише. И исчез. Аке смотрел в то место в воздухе, где секунду назад находилось лицо его проводника. Он остался один на поляне. «Если не будешь пить, тебя засмеют», — вспомнил он слова пикта. Пить вересковый мёд было для него всё равно что прыгать в ледяную воду, но отступать было поздно. — Да поможет мне святой Йи, силы природы и Подземный Механизм! — торжественно произнёс Аке самый мощный обережный заговор, который позволялось говорить только три раза в жизни, и залпом выпил слегка остывший горько-сладкий напиток. Что-то изменилось в окружающем мире, он словно потерял все цвета. Угли стали не красными, а серыми. В ушах начался высокий и пронзительный звон, какой бывает наутро после огненной воды, если хлебнул лишку, и Аке с ужасом почувствовал, что сейчас исчезнет. — Не может быть, — пробормотал он, роняя чашу. — Я не верю. Так не бывает. И с этими словами он исчез. На поляне не осталось ни души. *** Если где-то что-то исчезнет, то в другом месте оно появится. И вот Аке взял и появился в совершенно странном месте. Он стоял на твёрдой, как металл, прямой дороге неподалёку от перекрёстка. Была глубокая ночь, но в ярком свете Луны он видел, что по обе стороны дороги идут ряды одинаковых каменных домов мрачного и неуютного вида. Дома были серые, одноэтажные, с острыми крышами и маленькими окнами, и в некоторых окнах горел оранжевый свет. Перед домами за оградой росли довольно высокие кусты с пушистыми метёлками вместо цветов. Вдоль дорог на одинаковом расстоянии друг от друга торчали высокие ровные столбы, соединённые между собой чёрными верёвками. Аке никогда не видел такой странной деревни. Ему бы не хотелось в такой жить. О каменных домах он слышал от бабок-гадалок, от Старейшины и от того же Таки — тот уверял, что сам их видел, когда курил свои особенные сигары, — но столбы с верёвками были для Аке в новинку. Они не были похожи ни на что, даже на Виселицу святого Йи, хотя и там, и тут присутствовали и столбы, и верёвки. От столбов исходила опасность — Аке, как опытный охотник, сразу это почувствовал. Но не столбы и не дома были главным чудом в этом странном мире. Пройдя несколько шагов, Аке заметил движение на перекрёстке. Любопытство заставило его приблизиться, и он увидел такое, чему уж вовсе не было никакого объяснения. Прямо посреди перекрёстка вперевалку шагали по кругу, одна за другой важные белые птицы, похожие одновременно на гусей и на пеликанов, но голые, без единого пёрышка. Надменные и некрасивые, они подбрасывали своими крыльями, как руками, какие-то предметы, и те шлёпались на землю с неприятным влажным звуком. Птицы тут же нагибались, поднимали предметы и снова подбрасывали, и те снова падали. Приглядевшись, Аке с лёгким шоком осознал, что это не предметы, а птенцы — большеголовые голые птенцы, похожие на своих родителей, столь жестоко роняющих их на землю. Птенцы вяло шевелились и изредка попискивали. Они были измучены. Аке понимал, что это всего лишь птицы, дичь, но почему-то захотел вмешаться. Ему стало жаль птенцов. Он шагнул к ним, но кто-то удержал его за руку. Это была Зули. — Что за птичий хоровод? — возмущённо спросил Аке вместо приветствия. — Это гуси учат своих птенцов летать, — безмятежно ответила Зули. — Оставь их, идём на площадь. Аке посмотрел на неё, потом на птиц. Гуси, как их назвала Зули, хотя они были крупнее любого гуся и совсем на них не похожи, — не обращая на людей внимания, деловито подбрасывали птенцов в воздух, и те шлёпались на землю с жалобным писком. — Что за чертовщина, — пробормотал Аке. — Птицы никогда не учат птенцов летать. И тем более таким ужасным образом. — Здесь ещё и не такое увидишь, — Зули махнула рукой. — Пошли, здесь есть кое-что поинтереснее. — Подожди. У них же нет перьев! Они никогда не взлетят — это не обучение, а издевательство! Почему люди из каменных домов до сих пор не перебили этих чёртовых птиц? — Потому что это они и есть, — с неохотой пояснила Зули. — Днём они как ты и я, живут в домах, работают, охотятся, а ночью превращаются в этих голых гусей. Птенцы — это их дети. Они действительно верят, что можно научить их летать таким способом. Каждую ночь они выходят из домов в образе уродливых птиц и бросают в воздух своих детей, у которых нет даже перьев, чтобы взлететь. На каждом перекрёстке по ночам такие хороводы. Понимаешь? Это их отношение к своим детям. — Не понимаю. Ведь дети мучаются! — Иногда даже умирают, — хмыкнула Зули. — И не тебе это исправлять. В этом мире другие законы. — Что это за мир? — Не знаю. Какая разница, — и она повела его прочь от перекрёстка, ухватив за рукав. Буквально через минуту пути они вышли на каменную площадь, блестевшую под лунным светом. Кроме них, здесь не было ни души. Аке оглянулся — отсюда птиц не было видно, но он знал, что они продолжают свое чёрное дело. — А нельзя с ними как-то поговорить? — спросил он. — Днём, когда они в образе людей. — А ты думаешь, они помнят, чем занимаются по ночам? Но если даже и помнят — ночное действо лишь отражение дневного… Дались тебе эти птицы! — в сердцах топнула ногой Зули. — Лучше подумай о другом. Здесь ты можешь всё, даже летать! Не то что эти птицы. Здесь ты можешь проходить сквозь стены. Я хотела показать тебе одну комнату, в которой нет дверей, а окна такие маленькие, что человек в них не пролезет. Она расположена высоко над землёй на четырёх столбах, и раз в году в ней встречаются четыре женщины… Да ты не слушаешь! Аке с усилием прогнал мысли о гусях и посмотрел на Зули. — Комната без дверей и на высоких столбах? Но как женщины в неё попадают? — А вот так! — крикнула Зули и, оттолкнувшись ногой от земли, как пловец от берега, взмыла в небеса. Аке потерял равновесие и свалился на землю. — Взлетай! Это легко! — звала его Зули с высоты, но Аке словно оглох. Он сидел, опираясь на руки, и следил за летающей белой фигуркой Зули. Её полотняное платье сверкало в лунном свете, как оперение северной совы, и широкий пояс развевался, как шлейф. Зули смеялась и звала его к себе, но Аке оцепенел от этого зрелища. Слишком много чудес свалилось на него с тех пор, как он покинул деревню. А ведь прошло всего три дня! От вида летающей Зули у него закружилась голова, и он отвёл глаза. Поверхность, на которой он сидел, напоминала металл, но была слишком корявой для железа. Площадь казалась необъятной. Вокруг неё стояли такие же серые дома, как и на той улице, где он видел птиц. Что-то зашуршало справа от него, и Аке, резко обернувшись, успел заметить быстро уползающий клочок чёрной ткани, словно кто-то тащил его на нитке. А Зули веселилась, летая и кувыркаясь в воздухе, и дразнила Аке, призывая полетать вместе. Аке почти уже пришёл в себя и даже сумел смириться с полётом людей в поднебесье, но его ждало новое потрясение. — Я могу долететь до Луны! — услышал он звонкий голос Зули прямо у себя над головой, поднял голову — и оцепенел: он увидел Луну. Луна была круглая. Зули выделывала зигзаги на фоне плоского белого круга, от которого исходил самый настоящий лунный свет. Круг был того же цвета и размера, что и обычная Луна, но дикая и непривычная форма добила Аке. Он встал и пошёл в ближайший туннель между домами, старательно глядя под ноги, как послушник святого Йи. Зули приземлилась возле него и пошла рядом, тяжело дыша. — Как отсюда выбраться? — холодным деловым тоном спросил Аке. — Самому никак, — вздохнула Зули. — Только когда время придёт. Зря ты отказался от полёта. Я хотела тебе показать Хрустальный Город и Туманную Планету. — Мне не нужны города и планеты. И человек не должен летать, как насекомое. Человек должен ходить по земле, — отчеканил Аке. — И ты говоришь такое здесь? — изумилась Зули. — Неужели ты не понимаешь, какой подарок тебе сделали? — Я бы врагу не пожелал такого подарка. Почему дорога не кончается? — Она и не кончится. Чтобы попасть в другое место, нужно лететь. — Я не муха. Объясни, что это за круг на небе? — Луна. — У всех нормальных людей Луна квадратная. — А здесь вот круглая. Я до неё долетала один раз, она очень большая и сделана из металла… Аке, прошу тебя, забудь о Луне, и летим со мной! — Зули, прекрати! — рявкнул Аке. Зули молча развернулась и оттолкнулась от земли. Ошарашенный Аке видел, как она превратилась в белую точку и растаяла в чёрном небе. Только сейчас он понял, что натворил: он обидел Зули! И как раз тогда, когда их отношения начали налаживаться. И ссорой проблема не исчерпывалась, ведь Зули была его единственной связью с миром, с нормальным человеческим миром, и теперь она бросила его. Он опять остался один, но на этот раз его окружало чужое, незнакомое пространство. *** Ни холод, ни жар не проникали сюда, Аке чувствовал себя на удивление комфортно, и тем страшнее казался ему этот тёмный мир с круглой луной, где пар вырывается изо рта, но холод не ощущается. Он сделал шаг, потом побежал по мощёной улице вдоль домов, но через несколько минут бега встал как вкопанный. Ничего не изменилось, даже не сбилось дыхание. Дома были неотличимы друг от друга, и он вспомнил слова Зули: “Чтобы попасть в другое место, нужно лететь”. Мысль о возможном полёте была для Аке настолько мучительной, что он даже и проверять не стал, способно его тело сейчас летать или нет, наоборот, всеми силами старался остаться на земле. Не зная, как выбраться из этой жуткой ловушки, в которую затянул его вересковый мёд, он в полнейшей панике вбежал на порог первого попавшегося дома и постучал в дверь. Ударов он не услышал, но под их силой лёгкая дверь беззвучно отворилась, открывая перед ним пустое помещение с ровными квадратами лунного света на полу. В помещении никого не было, и Аке вошёл. Он помнил, что без разрешения хозяина нельзя заходить в чужое жилище, но страх перед бесконечной пустой улицей пересилил уважение к закону. Здесь, впрочем, тоже было неуютно. Аке знал о каменных домах только из старых легенд и, впервые оказавшись в таком доме, не мог представить себе, как в этом месте можно жить. Племя Аке было осёдлым, и деревянные хижины встречались в нём чаще, чем шатры. Эти ветхие постройки не могли и сравниться по прочности и надёжности с каменным домом, но ни за что на свете Аке не согласился бы жить в таком здании. Было что-то, делающее каменный дом пугающим и нежилым. Что-то неуловимое, от чего хотелось бежать сломя голову — такое же чувство испытывал Аке, когда ему приходилось спускаться в подземелье мёртвых. Он никогда никому не признавался в этом страхе, но каждый раз, когда старейшина велел ему отнести для кого-то из Предков жертвенный дар, Аке сковывал необъяснимый ужас. Будучи взрослым человеком и воином, он прекрасно понимал, что мёртвые бессильны причинить вред, и всё равно его охватывал трепет при виде прямоугольных земляных купелей, засыпанных известью. Здесь к нему пришло это же чувство, но усиленное вдвое. Во-первых, его пугал странный дом, а во-вторых, у него в голове до сих пор не укладывалось это приключение с вересковым мёдом. Его разум отказывался верить, что здесь другой мир, подобный сну, и всё вокруг ненастоящее. Как и большинство его соплеменников, Аке почти никогда не видел снов, а увидев, старался поскорее забыть. Сны считались наваждением Сил Природы, а святой Йи вообще сны не одобрял и призывал к покаянию, если что-то всё-таки приснилось. Аке был бы рад поверить, что это сон, и даже покаялся бы после пробуждения, да только вот пробуждение это никак не наступало. Когда снилось что-то страшное, он говорил себе: “Это сон”, после чего благополучно просыпался. Ещё в детстве мать научила его так делать, и этот приём неизменно срабатывал. — Это сон! — громко заявил Аке, и звук его голоса гулко отскочил от каменных стен. Ничего не изменилось. Это был не сон. Запертый в чужом мире, Аке не мог выбраться из него сам. Он осторожно обошёл квадратную комнату, посмотрел в окно, ожидая там увидеть такую же улицу, и замер, не в силах отвести глаз от странного пейзажа. С другой стороны дома была не улица, а длинный внутренний двор, заросший маленькими остроконечными ёлками. Толстая белая паутина, покрывающая деревца, серебрилась в лунном свете и плавно колыхалась. Она тянулась от вершины к вершине, провисая, как прозрачная ткань, и Аке вспомнил, что сейчас стоит осень, время паутины. Двор был общий, не разделённый на участки, и тянулся в обе стороны бесконечно. За ёлками виднелся следующий ряд каменных домов. От созерцания его оторвал металлический лязг на улице — мерные удары, словно кто-то очень тяжёлый в железных сапогах неспешно топал сюда, отмеряя каждый шаг. Аке отпрянул от окна и метнулся к полуоткрытой двери. Выглянув на улицу, он тут же спрятался обратно и плотно затворил дверь. То, что он успел заметить в туманной дали улицы, заставило его похолодеть. Гулкие, неторопливые шаги приближались. Каждый шаг сопровождался лязгом и грохотом целой кучи железных деталей, словно идущий был закован в броню. Аке прижался спиной к двери, силясь понять, что за чудовищное порождение тьмы разгуливает по этому миру, и как от него отбиваться, если оно нападёт. Он видел его всего секунду, но и этого хватило, чтобы потерять надежду выбраться живым — уж слишком неравные были силы. Перед глазами у Аке до сих пор стояла картина, как непомерно высокая, уродливая, корявая человеческая фигура медленно вышагивает из-за поворота, нависая над серыми домами и крутя квадратной рогатой головой с единственным светящимся глазом. Аке представил, что может сделать с человеком эта громадина, и на миг его охватила слабость. Куда бежать? Во двор, под ёлками прятаться? Или выскочить на улицу и удирать со всех ног? Каменные стены теперь казались ему хрупкими, как стекло: одного удара ноги великана достаточно, чтобы дом рухнул. Лязг прекратился, и Аке облился холодным потом. Послышались тихие звуки, словно воздух выходил из кожаного мешка: чудовище принюхивалось. Аке не шевелился, борясь с мучительным желанием выбежать наружу. Он понимал, что его единственный шанс на спасение — остаться незамеченным, и стоял за дверью, затаив дыхание. Что-то скрипнуло, шипение стихло, и вновь раздались лязгающие шаги, но походка великана изменилась. Он как будто стал идти быстрее, почуяв цель, и дом едва заметно подрагивал в такт его шагам. Стараясь не шуметь, Аке перебрался к противоположной стене и застыл в углу. Он машинально окинул взглядом помещение и обнаружил слева в боковой стене ещё одну дверь. Это давало маленькую надежду на отступление, но сейчас он даже тронуть эту дверь боялся — вдруг скрипнет. В чаще леса ему приходилось иногда часами ждать в засаде, как в роли жертвы, так и в роли охотника, но никогда ещё ситуация не была настолько безнадёжной. Металлический грохот раздавался уже совсем близко, и большая тень закрыла белые квадраты на полу. Аке понял свою ошибку и прокрался на прежнее место, к уличной стене — теперь чудовище не увидит его, если начнёт заглядывать в окна. Оглушительно лязгнуло ещё раз, и дом содрогнулся. Гигант находился буквально в паре шагов от Аке, и их разделяла только стена. Аке задержал дыхание и изо всех сил старался ни о чём не думать: тот, кто хоть раз прятался от опасного противника, знает, что неосторожной мыслью можно выдать себя так же, как криком или движением. Где-то наверху, над самой крышей, заскрипели ржавые железные сочленения, и стало темнее. «Смотрит в окно», — догадался Аке и впервые за всё пребывание здесь осознал, что из оружия при нём лишь охотничий нож — увы, совершенно бесполезный против такого врага. Внезапно яркий жёлтый луч пронзил комнату, и Аке едва не задохнулся от ужаса. Никогда он не видел, чтобы свет шёл направленным лучом, и не предствалял себе, какой величины должен быть костёр, чтобы светить так ярко, и какой силы должен быть жар от такого костра. Но жара-то как раз и не было! Что же это тогда? Создавать свет без тепла способны некоторые виды животных, но их свечение очень тусклое, гораздо слабее того, на что смотрел сейчас Аке. А холодный луч начал двигаться, обшаривая помещение, и по стенам заскользил ровный круг. Как здешняя уродливая Луна. Секунда… Ещё одна долгая, почти бесконечная секунда… Аке уже собрался второй раз в жизни произнести заклятие о Подземном Механизме, но в этот миг страшный луч погас, и железное чудовище заскрипело, выпрямляясь, а потом шагнуло, сотрясая землю, и его тень сползла с лунных клеток на полу. Медленно, будто разочарованное неудачей, оно загромыхало прочь. Скоро его не стало слышно совсем. Не заметило! Аке смахнул пот со лба. И только теперь, когда опасность миновала, он попытался восстановить в памяти облик закованного в броню гиганта. У чудовища были массивные плечи, длинные руки, толстые, как брёвна, ноги и квадратная башка, увенчанная короткими рогами, и всего один глаз посередине лба. Вот тут-то и вспомнились деревенские страшилки о существах из леса, крадущих людей, и пришла на ум запоздалая догадка, от которой у Аке подкосились колени. Железный Одноглаз. |
Архив|Мобильная версия|Черный список|Freester
GMT+3, 24.8.2026 09:54 , Processed in 0.037334 second(s), 16 queries .
Форум версии 3.4.6
© 2022 freester.ru
