Кукла с коляской

Драки прекратились, но Ваня ходил мрачнее тучи: он вбил себе в голову, что обязательно должен научиться драться, хоть в спортивном клубе, хоть дома с Васькой. Ума не приложу, откуда такая жестокость и агрессия. Уж не от кино ли? Тогда по телевизору шёл какой-то китайский сериал, от которого фанатели все мальчишки — и детсадовского возраста, и пятидесятилетние, и состоял этот фильм исключительно из сцен мордобоя. Ваня смотрел каждую серию с благоговейным трепетом, как, впрочем, и остальные, и запретить просмотр я не могла, точнее, не смогла.

Испугавшись, что дети вырастут преступниками, я поставила им добрый фильм с сорокалетней актрисой в роли Золушки, но они требовали китайский сериал. При моих попытках запретить жестокий и беспринципный фильм дети устроили хором такой рёв, что я махнула рукой. Игрушечными ножами вооружились Тиша и Сеня, а Аля привязала к черенку от тяпки шёлковый шарф и сделала меч. Половина детей объявили, что хотят стать китайцами. Мы хотели стать мушкетёрами, наши родители хотели стать индейцами, а эти... Оставалось только радоваться, что все потеряли интерес к буре.

С Васькой было ещё одно осложнение. Из детдома мне его выдали с пачкой успокоительных таблеток и взяли с меня обещание, что он будет их пить. Вася божился, что будет, и я поверила ему на слово. А недавно, наводя порядок в комнате старших мальчиков, я нашла таблетки нетронутыми.

— Это что такое? — грозно спросила я Васю, вызвав его на кухню.

— Отрава, — сказал Васька, отводя глаза.

— Врачи не прописывают отраву! Ты прервал курс лечения.

— Я здоровый.

— Здоровым не прописывают лекарства!

— В детдоме прописывают, — сказал Васька и посмотрел на меня. — Я там дрался, вот мне и прописали, чтобы я лежал. А я от них только толстею. Оно мне надо?

Я окинула его взглядом. Действительно, буквально за месяц он вытянулся и постройнел. Неужели это связано с таблетками? Не верю, быть такого не может.

— Ты всё-таки их пей, — неуверенно сказала я. Он энергично кивнул. Я поверила.

Чтобы направить Васькину энергию в мирное русло, я разрешила ему пользоваться инструментами в сарае. Тут-то и пригодились сосновые обрезки! Буквально за неделю Вася наделал целую стопку рамок для Алиных картин, и наш дом преобразился. Другие дети тоже взялись за рисование.

— И мне рамку! — попросила Эля и развернула перед Васькой кусок обоев с пейзажем. Она три дня ползала по нему, размазывая акварель и подклеивая новые полоски, если что-то не умещалось, и теперь перед Васей стояла задача, достойная мастера.

Когда Вася купил стеклорез, чтобы застеклить рамки, я разволновалась и велела ему надевать защитные очки, чем вызвала только смех.

— Да мне и в глаза стекло попадало, и ничего. Я крепкий, — сказал он, но очки надел.

***

Разбирательство прошло так, как я и думала. Мама паршивца требовала денег на пластическую операцию для сына. Она дождалась, когда сломанный нос срастётся, а потом, через три недели, догадалась отвести ребёнка к хирургу.

— Что же вы сразу-то не отвели? — спросила я. — Обошлось бы без операции.

— Я ещё и виновата?! — шквалом обрушилась она. — Вы меня учить будете? Сначала своих детей воспитайте, чтобы они на людей не бросались!

Я попыталась объяснить собранию, кто на кого бросался, но всем было до фонаря. Мне постановили выплатить штраф и хотели передать дело в суд, но я обещала оплатить операцию, и всё закончилось мирно. Сумма нарисовалась такая, что даже от конфет на Новый год придётся отказаться — и это при том, что я возьму ссуду. На Колину помощь я уже не рассчитывала. До появления в семье Алины и Арминэ Коля исправно отстёгивал мне и детям на прокорм, но теперь эти субсидии прекратились. Муж считал, что я получаю гигантское пособие на детей и не нуждаюсь в его скромной помощи. А мы перестали покупать сыр и колбасу.

Декабрь был слякотным, настроение — мерзким, и я торопилась успеть сделать до праздников три дела: заплатить штраф, взять ссуду и затащить маму паршивца к нотариусу, чтобы в его (нотариуса, а не паршивца) присутствии передать ей бабло. Мне хотелось поставить точку в этом деле. Хождение по казённым домам само по себе занятие противное, а в сочетании со слякотной погодой вгонит в бешенство кого угодно. Я начала покрикивать на детей.

Труднее всего оказался третий пункт. Мать паршивца отказывалась идти к нотариусу и хотела, чтобы я принесла наличность к ней домой. «Неужели вы мне не доверяете? — с пафосом кричала она в телефонную трубку. — Ведь я очень честный человек! Как вы можете не доверять такому честному человеку?» — «На эти деньги можно машину купить», — возражала я. Управились мы к католическому Рождеству.

Все были довольны. Администрация потирала руки — справедливость восстановлена, плохая я наказана. Мать паршивца положила деньги в карман и более на сцене не появлялась. Нос у паршивца так и остался с благородной горбинкой, ни на какую операцию его не повезли — авось ему и так сойдёт. Вот только мне и моим восьмерым детям не на что было купить постное масло, чтобы сдобрить варёную картошку.

Возможно, суд решил бы иначе, но я была измотана физически и морально и нового процесса не выдержала бы. Я уже чувствовала коварные признаки приближающегося гриппа и рисовала себе мрачную картину эпидемии на все каникулы. От гриппа меня спас Коля своим излюбленным лекарством. Придя как-то с работы и не найдя ничего, кроме картошки, он дал Ване тысячу и послал в магазин. Я лежала на кухонном диванчике.

— Чего лежишь? — поинтересовался заботливый супруг.

— Заболела. Горло болит.

— Это быстро лечится, — сказал Коля и поставил на стол коньяк.

Он заставил меня усадить полпузыря, прежде чем смышлёный Ваня притащил мешок мясных полуфабрикатов. Коля бросил еду на сковородку, а потом, заметив кучу голодных детей, великодушно поставил ещё одну. Не знаю, как закончился день, но проснулась я в шесть утра совершенно здоровой, если не считать легкой головной боли.

Я пока не рассказала Коле о ссуде и матери паршивца, не было удобного случая, но что-то он подозревал. Ночевал всё чаще у свекрови и недостатка в кормёжке не испытывал. Ушлая свекровь слово за слово вытянула из меня нужную информацию по телефону, запричитала и 28-го принесла гуманитарную помощь: три котлеты. У меня нет слов, чтобы передать, какими глазами смотрели на эти несчастные котлетки восемь изголодавшихся детей. Я думала, что они все набросятся на свекровь и отберут добычу, но моё воспитание сработало. Дети просто стояли и смотрели.

— Ты же понимаешь, у меня пенсия маленькая, я не прокормлю весь детдом, — извиняющимся тоном произнесла свекровь. — Но я не могу позволить, чтобы голодали мои внуки. Алечка, Сеня, Ваня, идите сюда, покушайте.

Дети не шелохнулись.

— Спасибо, Галина Георгиевна, — сказала я и хотела взять у неё гостинец, но свекровь запахнула целлофановый мешок и повысила голос:

— Прочь руки! Я знаю, ты всё чужим скормишь! А я для родных готовила! Алечка, Сеня, Ваня, покушайте. А то ваша мама совсем вас не кормит. Скоро голодом уморит.

Маленький Сеня ухватился за Ванину руку, и Ваня ему что-то шепнул. У нас как раз вскипел чайник, мы собирались попить кипятку с сухариками. Я вылила кипяток в кастрюлю, бросила туда макароны и стала помешивать деревянной лопаточкой. Свекровь умоляющими интонациями просила внуков покушать.

— Баба Галя, мы одни не будем, — сказал Ваня. — Надо на всех разделить.

— Глупости говоришь! За что бабушку обижаешь? Я же для вас, не для детдомовских готовила! — голос свекрови задрожал.

— Давайте сюда котлеты, — сказала я. — Я их покрошу в макароны, и хватит на всех.

— Опять ты всё по-своему повернула! — всхлипнула свекровь, но добычу отдала. — Ты не подумай, мне и этих тоже жалко, у меня сердце не железное. И зачем ты их брала? На мученье? Лучше бы в детдоме оставила, там за ними хоть какой-то уход.

Я слушала молча. В качестве приправы я раздавила в кастрюлю два больших помидора, и вышло неплохо. Не знаю, как называется блюдо, которое у меня получилось, но дети уплетали за обе щеки. Перед свекровью я тоже поставила тарелку, но она не притронулась, просто сидела, пригорюнившись, и портила всем аппетит.

Весть о моём денежном упадке дошла и до мамы. Мама поступила мягче. Она пришла в гости с охапкой домашних пирогов, не оговаривая, кому можно есть, а кому нельзя, а потом за общим столом предложила Але, Сене и Ване пожить у неё на праздники, бесхитростно перечисляя всевозможные вкусности, которые собирается приготовить. У остальных детей слюнки текли от этих разговоров.

— Я бы и сюда принесла, но не хочу, чтобы другие завидовали. Это было бы некрасиво.

Это далеко не всё, что я услышала от своих близких. Мне говорили, что детей, конечно, жалко, но я сама виновата. Ведь это я же взяла в дом драчуна. Наверняка и Ване он синяк поставил... Наверняка он ворует. Нужно отвезти его обратно! Да и остальных тоже. Неужели во мне никогда не проснётся совесть? И так далее.

Это была не жадность, отнюдь нет. Обе мамы готовы были отдать последнюю рубашку, но только родным внукам! Не детдомовским детям. Приёмных мои родные вообще не считали за людей. Ни маме, ни свекрови в голову не приходило, что эти ребята тоже могут что-то чувствовать и понимать, поэтому обе добрые женщины говорили при них всё, что вздумается. А после их ухода я объясняла ревущим от обиды девчонкам, что бабушки не хотели ничего плохого.

По всему выходило, что Новый год мы будем отмечать порознь: я с детьми, мама одна, свекровь одна, Коля чёрт знает с кем. Когда-то дружная семья рассыпалась на глазах. Впервые дети пошли на школьный утренник без костюмов. Аля не могла надеть прошлогоднее платье, оно стало мало, и я немножко принарядила её, но это было не то. Она вообще не хотела идти, но Васька обещал её защищать. Аля посмотрела на него так грустно-грустно, мол, где ты раньше был? Арминэ доучивала стихи — у неё было выступление.

Во всей беллетристике о школе, что мне довелось прочесть, у детей то утренник, то профессиональный кружок, то интересное задание, которое поручил мудрый учитель, и счастливые родители помогают счастливым детям всем этим заниматься. В реальности не так.

Не знаю, как в городе, а здесь у нас не школа, а болото какое-то. За три неполных года учёбы у меня создалось впечатление, что там не преподают ничего, кроме ненависти. Алю из жизнерадостной талантливой девочки превратили в забитое, искалеченное существо. Дом знаний, да. Ей этих знаний теперь на всю жизнь хватит. Да и Ване досталось будь любезен. После знаменитой драки от него отстали, он начал обедать в школьной столовой, и анализы немного улучшились, но чего стоили ему эти три года!

— Это потому что Вася рядом, — сказал он мне. — Если Вася уедет, все начнётся сначала.

А Васька очень боялся, что я верну его в детдом. Он знал, что семья сидит на бобах из-за него, старался вести себя тише воды, ниже травы и изо всех сил помогал по хозяйству. Он образумился и прекратил учить Ваню всяким ужасным «приёмам», как они называли драку на тюремном жаргоне. Вообще Васька привез много жаргонных словечек, от которых я его упорно отучала, и он был, в принципе, послушным мальчишкой. Вот только иногда от него несло табаком, и четверть он закончил на тройки.

Тридцатого я собрала всех за столом с дымящейся печёной картошкой и объявила, что Дед Мороз в этом году немного запаздывает из-за плохой погоды, поэтому вместо конфет будет пилёный сахар, а вместо торта картошка. Приёмные пожали плечами, им было не привыкать к суровым условиям. Арминэ попросила слова и протянула мне кулёчек с мелочью.

— Мама, мы с ребятами собрали свои карманные деньги. Возьмите, так будет лучше.

Я вздохнула и взяла.

— Когда ситуация стабилизируется, вы всё получите обратно, — сказала я детям. — А пока можно обсудить наши планы. Подарки обязательно будут, просто чуть позже. Какие подарки вы хотели бы получить?