Полёт на Сатурн

Вы можете сказать, что у меня совершенно нет описаний местности. А я не знаю, как эту гадость описывать: две лавки, три коряги и бараки рядами. Единственная красивая вещь — железная палка с красным флагом, который каждое утро поднимают по верёвочке.

Утром на линейке после поднятия флага Нельзя объявила, что в субботу будет День Открытых Дверей. Это значит, что к нам приедут повидаться родственники. В честь этого дня соберут ещё одну торжественную линейку, на которой мы будем петь хором под баян, расказывать стихи наизусть и ходить строем, а ещё вручат награды победителям конкурса на лучший рисунок. По завершении торжественной части можно будет пообщаться с родными.

«Это хорошо, — шепнула мне Танька рыжая. — Сладкого привезут».

Сладкого хотелось до умопомрачения. В столовке из сладостей было только одно — коричневый компот с булочкой, и я к концу недели впервые поняла, насколько привыкла в конфетам. Лагерь лагерю рознь, и по рассказам девчонок, в других лагерях пионеры без проблем гуляли по окрестностям и покупали ириски. Но нас наружу не выпускали, так что приходилось есть только полезное.

После эстафеты, речки, хождения строем с песней «Взвейтесь кострами» и шахматного турнира Люся проинструктировала наш отряд, как вести себя во время Дня Открытых Дверей.

— Чтобы никаких сцен не закатывали! Вести себя прилично. Даже если любимая бабушка будет вас кутать в шарфики на тридцатиградусной жаре — терпите. И если кому привезут сладкое — немедленно сдайте Марье Ивановне. Она будет выдавать вам по одной конфете. Если родители спросят, как живётся в лагере, отвечайте, что хорошо. Поняли?

— Поняли!

— Смотрите мне! Помните, что между отрядами идёт соревнование. Лучшему выдадут памятную грамоту, а худший не допустят до танцев. Я за всеми слежу!

Сложность заключалась в том, что суббота была завтра. Нет, я против своих родных ничего не имею, они у меня замечательные, вот только у бабушки забота обо мне иногда зашкаливает. И я была бы рада, если бы ко мне приехали мама и папа. Визита бабушки я почему-то побаивалась.

В течение дня я несколько раз виделась с Игорем, но делала вид, что не узнаю его. А вот с Колькой мы даже поболтали вечерком, когда жара спала. Просто так, ни о чём. Я сидела на лавочке, а он стоял рядом и раскачивал ветку клёна, пытаясь её сломать. Народ слонялся без дела, бегал друг за другом, прыгал в резиночки и на нас пока не обращал внимания.

— На речку махнём опять? — пригласил меня Колька, но я так умоталась активным отдыхом, что новых приключений совсем не хотела.

— Ну её. Вчера за нами Эрка подглядывала, растрезвонила на весь отряд.

— Это расфуфыренная-то? Да шут с ней, пусть подглядывает. Завидует тебе, вот и трезвонит.

И тут я увидела Игоря. Он прошёл мимо нас и так на меня поглядел! Я чуть сквозь землю не провалилась. Хорошо, что Колька стоял к нему спиной и ничего не заметил. Игорь глянул на меня так, словно я была распоследней скотиной, отвернулся и ушёл по своим делам. Что-то тут нечисто… Я вспомнила наш с ним разговор в автобусе и спросила у Кольки:

— Слушай, а ты не в курсе, что тут за научная контора поблизости? Мне Игорь рассказывал.

— Очкастый, что ли? — презрительно сказал Колька и сплюнул себе под ноги. — Ну, видел я эту контору. Размером с синхрофазотрон. А что?

— Да просто интересно. Он говорил, что там спрятан космический корабль, и даже обещал его показать.

Колька присвистнул.

— Прям обещал. А кто его туда пустит?

— У него там отец работает.

Колька опять присвистнул, и я дала себе слово за эту смену научиться свистеть. Но тут горнист протрубил отбой, и нам пришлось разойтись по баракам. То есть, по корпусам.

***

Ко Дню Открытых Дверей мы разучили песенку. У некоторых было задание выучить стих, но мне повезло. Я вообще не люблю выходить на сцену и тому подобное. Торжественная линейка началась в одиннадцать, нас выстроили по струночке и велели не болтать в строю. Родственники уже приехали, но пообщаться нам не дали. Мамы, папы, бабушки и дедушки сидели на скамейках, мы стояли буквой «п» и незаметно хлопали комаров на ногах. То есть, хлопали девчонки. А мальчишки были в штанах.

Прозвучал горн, и под барабанную дробь вынесли знамя. А потом к микрофону вышла Марья Ивановна и произнесла речь. Микрофон изо всех сил старался её перешипеть и пересвистеть — последнее у него получалось даже лучше чем у Кольки — но не на ту напал. Марья дунула в микрофон так, что у всех заложило уши, и погнала рассказывать, какой у нас хороший лагерь и какие мы тут все здоровые и счастливые.

Я стояла в заднем ряду и не видела, кто ко мне приехал, слышала только, что кто-то из мам или бабушек оглушительно кашлял и чихал. Потом Марья стала объявлять победителей по рисункам, и я, чтобы не заснуть, стала вспоминать, как мы с Колькой барахтались в реке.

— Иди, дура! — зашипели на меня девчонки, пихая в спину. — Оглохла?

Ничего не соображая, я вышла вперёд и чуть не села: в руках у Марьи был мой рисунок с алыми стягами. Я вспомнила историю с фломастером, и мне стало нехорошо.

— Вика Лаптева из первого отряда получает первое место! — прогрохотал из динамиков голос Нельзи.

Народ захлопал, мальчишка из знамённой группы забарабанил, перекрывая кашель и чих больной родственницы. Вожатая (не Люся, а ещё какая-то) пожала мне руку и надела на шею бумажную медаль. Обалдевшая я протопала обратно и встала в строй. Вот уж не ожидала, что моя кривая мазня вообще получит хоть какое-нибудь место, тем более первое, но обалдела я не от этого. Проблема была гораздо крупнее. Когда я под барабанную дробь получала награду, то, украдкой оглянувшись на скамейки с гостями, увидела в середине первого ряда свою бабушку и теперь молилась всем богам, чтобы ей не взбрендило обзывать меня Викукой перед всем лагерем.

Раздали остальные награды, но я всё прозевала, думая свою тяжкую думу. Потом пионеры читали стихи про Родину и войну. Потом мы, первый отряд, прошлись строем, распевая «Вместе весело шагать» под баян, и я подумала, что на этом торжественная часть закончится — ведь мы стояли на жаре уже час и всем напекло головы. Но плохо я знала Марью! Ей любая жара была нипочём, и наша доблестная Нельзя начала вызывать к микрофону родственников, чтобы те тоже что-нибудь сказали.

Сначала вышел чей-то важный и толстый дедушка и минуть десять (мне показалось, что год) рассказывал о пользе зерновых в хозяйстве. А ещё сказал, что его колхоз дарит лагерю телевизор. Мы все захлопали.

Потом вышла чихающая и кашляющая женщина и пафосно объявила, что Лёсенька у неё единственная дочь, что она в городе без Лёсеньки очень скучала и вот приехала повидаться, несмотря на болезнь. Ибо никакие болезни её не остановят, когда речь идёт о ребёнке. Лёсеньку вызывать не стали. Марья отдала несчастной свой носовой платок, сочувственно покивала и под аплодисменты общественности спровадила обратно на лавочку.

И грянул гром. В смысле, Марья пригласила мою бабушку.

Сначала бабуля немного рассказала о буднях советской милиции, где она проработала всю жизнь, и у меня немного отлегло от сердца. Но бабуля плавно перешла к своим пенсионным будням, и я подобралась.

— Ну что я могу сказать? Я прожила хорошую жизнь, которую посвятила служению Родине. Мне есть чем гордиться. Я вырастила прекрасного сына, который, к сожалению, не пошёл по моим стопам, и у меня подрастает прекрасная внучка. Надеюсь, что когда-то она тоже вольётся в ряды советской милиции. Воспитанию внучки я отдаю теперь всё своё время. Она моя радость и отрада. Растёт красавицей! Я была так горда, когда сегодня при выдаче наград увидела эти пшеничные косы! Где ты, моя Викусенька, иди, я тебя обниму!!!

Я стояла столбом, глядя в асфальт. «Иди!» — зашипела Марья мне в ухо и для верности ткнула пальцем в плечо. Я вышла. Бабушка обхватила меня со всех сторон и троекратно расцеловала, после чего прослезилась. Марья тоже прослезилась за компанию и воскликнула в микрофон:

— Какая трогательная встреча!

— Бабушка, не надо, — процедила я очень тихо, но угрожающе.

Марья на меня шикнула, а бабуля продолжала:

— Как она тут у вас подросла в лагере! И косы пшеничные отросли! Красуля моя! Не верится, что ей уже тринадцать. Для бабушек внуки всегда остаются крохами. Я её маленькую знаете как звала? «Викусик-кукусик»!

Послышались смешки, и вожатые помчались успокаивать свои отряды. Нельзя отобрала у бабушки микрофон, намекнула, что кое-кому пора на лавочку, загнала меня в строй и объявила торжественную часть закрытой. Знамя унесли обратно, стройные ряды распались, и родственники бросились к деткам. Но для меня было всё кончено. За те двадцать секунд, что потребовались бабушке, чтобы добежать до меня, я шесть раз услышала ехидный окрик: «Эй, Викусик-какусик!» и три жеманных вопля: «О, эти пшеничные косы», а какой-то гад басом взвыл: «Красуля!»

— Викукочка, тебя тут хорошо кормят? — налетела на меня бабушка, которую более ничто не сдерживало. — Почему у тебя ручоночки в зелёночке? Мальчики не обижают? Ты не пьёшь на ночь много жидкости?

Она старалась спрашивать как можно громче, и я услышала чью-то реплику: «Ребя, концерт продолжается».

— Бабушка, ну зачем ты так! — чуть не ревя, сказала я. — Ты можешь со мной по-человечески говорить?

— А я и говорю по-человечески! — грохотала бабушка. — Я всю жизнь работала в милиции, поэтому у меня такой голос!

— Секретаршей, — уточнила я, но бабушку было уже не остановить.

— Я тебе гостинцев привезла, конфеток, пряничков, домашних пирожков, сметанки, маслица, курочки, яблочек, огурчиков, тут небось не кормят. И мама тебе вещички передала — носочки, трусики новые. Тут постирать-то негде… Куда!!!

Жизнь закончилась. По крайней мере, нормальная. Размазывая слёзы, я галопом бежала в барак под улюлюканье лагерных товарищей.

— Лаптева, вернись! — заорала Марья, но мне было плевать. Сегодня вечером после отбоя я твёрдо решила утопиться.