Полёт на Сатурн

Творить самой не пришлось, за меня натворили. То есть, никто ничего не сделал и ничего не случилось, а влетело за это мне. Скажете, так не бывает? Ха. В лагере всё бывает.

В свободные полчаса мы с девчонками сидели в душной палате на койках, стараясь их не мять, и готовились к очередному конкурсу на лучший рисунок, а именно мазали фломастерами на альбомных листах, подложив на колени кто сумку, кто сложенные вчетверо штаны, а кто и книгу, у кого была. Моя интеллигентная бабушка сунула мне с собой стихи, и они мне теперь очень пригодились.

Вещи у нас отобрали в день приезда, но я упросила воспитательницу оставить мне пустой рюкзак для самого необходимого, чтобы не бегать в кладовку за каждой ерундой. Он свободно помещался в тумбочке. Так вот. Старые немецкие фломастеры, подаренные папой на моё десятилетие, с тех пор подсохли, и какая-то добрая душа посоветовала мне налить в них воды. Фломастеры размокли, и рисовать стало легче. Точнее, возить ими по бумаге стало легче, а рисовать как было трудно, так и осталось. Тема конкурса была «Во имя светлого будущего». Можете себе представить, как на эту тему рисовать?

Я мучительно выводила коричневым фломастером мрачные прямоугольники, обозначающие светлую стройку будущего, и, вконец отупев от такой работы, решила украсить их сверху алыми стягами. Красный фломастер запропастился, я встала, перетряхнула всю постель, заглянула в тумбочку, начала перетряхивать рюкзак и… О ужас!

На светлом брезенте расплывалось кровавое пятно. Фломастер аккуратно лежал в его центре и — чуть не сказала: «злорадно ухмылялся».

— Чёрт! — простонала я.

Девчонки живо побросали своё творчество и подбежали ко мне.

— … — сочувственно сказала Танька рыжая, девчонка без комплексов.

— Ты что, воды налила? Спирту надо было налить! Или одеколону! — послышались запоздалые советы.

— Во ей теперь влетит от мамки…

— Да ну, застираем.

— Не отстирается.

— Стиральной содой отстирается!

Не дожидаясь, пока они начнут делать ставки, я судорожно распаковала рюкзак. Внутри пострадала только одна вещь — но какая! Мой небесно-голубой купальник был испещрён бледно-красными разводами. Если эта гадость не отмоется, я до конца смены буду лишена купанья. Должно быть, у меня был очень несчастный вид, потому что две девчонки тут же предложили сбегать вместе в прачечную и заняться стиркой. Танька рыжая научила нас, где украсть каустическую соду, и мы с Нинкой и другой Танькой побежали.

Когда купальник отстирался, у меня отлегло от сердца. Я поблагодарила девчонок — надо же, почти не знаем друг друга, а вот помогли. Не найдя, где высушить купальник, я повесила его на железную грядушку, а рюкзак, предварительно опустошив, отложила на завтра — времени оставалось мало, а мне надо было ещё закончить этот вонючий рисунок про светлое будущее.

Это была прелюдия. А теперь слушайте, как мне влетело.

Мы сдали рисунки, и я, ничего не подозревая, пошла вместе со всей группой активно отдыхать: бегать под полуденным солнцем эстафету. Палочки у нас не было, мы просто стояли очередью, бегали до столба по одному и слушали, как физкультурник на нас орёт. Но я пробежать не успела, меня отозвали. Прямо на площадку с грозным видом вышла сама начальник лагеря и, гневно тряся щеками, спросила на умеренной громкости:

— Лаптева Виктория — это кто?

«Великая исследовательница космических глубин», — хотела сказать я, но, конечно, промолчала. Просто вышла из строя и подошла к Марье Ивановне.

— Идём, — прошипела Марья. — С тобой есть о чём поговорить.

«Не сомневаюсь. Я же начитанная», — было первое, что пришло мне в голову, но я, сами понимаете, опять промолчала. Под конвоем Марьи Ивановны послушно прошлёпала в контору, откуда велось управление нами — не знаю, как она называется, — и, войдя в прохладный тёмный кабинет, встала у стены. На меня из-за длинного стола, покрытого зелёным сукном, смотрели трое: вожатая, вожатый и наша врачиха — тётя лет шестидесяти в белом халате и в очках на цепочке. Марья была четвёртой.

— Вот. Привела, — доложила она. — За каждым нарушителем самой приходится бегать.

— Мы слушаем! — требовательно воскликнула вожатая, встав по струнке.— Лаптева! Почему ты молчишь?

Я вылупилась на неё. Вот ей-богу, я ни капельки не поняла. Что происходит? Почему я должна отвечать, если меня ни о чём не спросили?

— Прекрати ломаться! — рявкнула на меня Марья. — Сядь, Люся. Лаптева! Ты ничего не хочешь нам рассказать?

Вожатая села. Нервничала она гораздо сильнее, чем я. А я по-прежнему не понимала, чего от меня хотят, но сообразила опустить глаза, словно мне стыдно.

— Что, так и будем молчать, как пленный партизан? — прокричала Марья. — И нечего прятать глаза свои бесстыжие, у тебя всё на лбу написано!

— Вика послушная девочка, — медовым голосом сказала врачиха. — Она исправится. Она сейчас извинится за свой проступок и больше так не будет.

— Да! — вступил в беседу вожатый.

— За какой проступок? — вырвалось у меня, и это было ошибкой.

За какую-то секунду они все превратились в свору собак и начали орать наперебой, брызжа слюной, вращая глазами и размахивая руками — даже вожатый перестал выделываться перед Люсей и корчить из себя доброго полицейского. Они орали, орали и орали, и будь я малолеткой, точняк наделала бы у них в кабинете лужу. Но мне было уже почти четырнадцать, я читала про шпионов и на переменах отлично дралась с мальчишками. А моя бабушка работала в милиции. Так что меня не так-то просто испугать! Я приняла вид каменной статуи и ждала, пока они выдохнутся.

— Ты непробиваемая! — орала Марья. — Хоть кол на голове теши! Вот мы тут, четыре взрослых человека, раздираемся из-за тебя, а тебе хоть бы хны! Ни малейших угрызений совести!

— Да! — поддержала её красная от злости Люся.

— Ты хоть понимаешь, что ты нас всех под монастырь могла подвести? — крикнула врачиха, перегнувшись через стол и впиваясь в меня взглядом. — Из-за тебя, из-за пигалицы, нас чуть не посадили в тюрьму! — и она изо всех сил обрушила кулак на зелёное сукно.

— А что я натворила-то? — спросила я и вдруг вспомнила про свой рисунок. Вдруг там что-то аполитическое? Тогда и правда дело пахнет керосином.

— Ты ещё спрашиваешь? — с необычайным изумлением прошипела Марья.

— Я другой рисунок нарисую…

— Прекрати дурочкой прикидываться! — взвизгнула Люся. — Ты лучше посмотри, до чего ты Юлию Силантьевну довела! И Марию Ивановну! Да мы тебя в детскую комнату милиции отведём! И тебя там на учёт поставят!

— Юлия Силантьевна, а представляете, как её родителям тяжело? — неожиданно спокойно проговорила Марья.

— И не говорите, Марья Ивановна, — закатила глаза врачиха. — Страшно подумать, кем она вырастет.

— Если уже в таком нежном возрасте она позорит семью… — продолжала Марья.

— Да-а, эта девочка далеко пойдёт, — вторила ей врачиха.

— Да что случилось-то? — спросила я. — Вы мне хоть объясните, за что ругаете.

— А то ты не знаешь! — с новыми силами накинулась на меня начальник лагеря. — Да мы твой портрет вот такого размера в газете «Колючка» нарисуем и на доске позора вывесим!!! Чтоб у тебя хоть немножко совесть пробудилась!

С минуту они молча сверлили меня взглядами, а потом врачиха неожиданно выпалила:

— Тебе известно, что на глубине от холодной воды могут случиться судороги?

— Известно, — чуток опешив, ответила я и добавила на всякий случай: — И без воды тоже. — Бело-синий кабинет вдруг показался мне чем-то нереальным, а ругающие — нарисованными существами.

— Не хами старшим! От холодной воды бывают судороги! Это я как вр-рач тебе говорю! — проревела Юлия Силантьевна, и её голос эхом отскочил от застеклённого шкафа.

— Тебе хоть немножко стыдно? — ввернула вожатая Люся.

— И как часто ты нарушала правила лагеря? — сердито поинтересовался вожатый, поглядывая то на Люсю, то на часы.

— Разве я нарушала? — удивилась я.

— Это же надо, с какими честными глазами она врёт! — театрально воскликнула Марья. — Небось, с первого дня убегала одна мыться! И если бы с мокрым купальным костюмом не застукали, и дальше бы продолжала!

Вот теперь всё встало на свои места. Стало быть, мой купальник нашли, потрогали и, убедившись, что он мокрый, сделали вывод, что я купалась в речке. Мне даже полегчало, и я улыбнулась.

— А, поняла. Нет, на речку я не убегала. Знаю, что нельзя.

— А почему тогда купальный костюм мокрый? — аж подпрыгнула Марья.

— Просто… — до меня вдруг дошло, что придётся при мужике рассказывать, как я стирала купальник, и я запнулась. — Ну, так получилось.

— Ты даже соврать ничего не можешь! — обвиняющим тоном звонко выкрикнула Люся, теребя комсомольский значок. — Хотя бы извинись!

— Но я же не была на речке…

— Была! — тоном, не допускающим возражений, провозгласила Марья. — И могла там утонуть! А нас бы из-за тебя посадили в тюрьму!

— Ну… — начала я, но заведующая меня перебила.

— Не нукай! Дома у себя можешь тонуть сколько угодно, мне на это наплевать! Хоть бы вы все утонули! Но пока вы здесь — я за вас отвечаю! За всех! И я не хочу сидеть в тюрьме из-за какой-то пигалицы!

Она разошлась не на шутку, вожатые и врачиха ей помогали, и я почувствовала, что ещё немножко, и я разревусь. Этого допустить было нельзя, и я стала думать о разведчиках, которых допрашивали враги. Разведчики держались стойко и никого не выдали. Нужно брать с них пример! Я собрала волю в кулак и, чтобы не зареветь, заставила себя думать о чём-нибудь смешном.

Марья орала, обзывала меня, обвиняла чёрт знает в чём, а я вдруг вспомнила, что в лагере её прозвали Нельзя. Нельзя, Нельзю, Нельзи, Нельзёю о Нельзе… Некстати вспомнила. Лучше бы я дала ревака. Мысленно склоняя это прозвище под крики Нельзи, я почувствовала, что меня разбирает жуткий смех, и опустила голову пониже, чтоб они не заметили. «Надо Нельзе пожаловаться… Нельзю позовите! Без Нельзи тут не обойтись…» Кажется, я немножко переборщила. Трясясь от беззвучного хохота, согнулась в три погибели и жалела только об одном: что мама запрещает мне носить чёлку. Было бы сейчас естественное прикрытие.

Воцарилась тишина.

— Ну, может быть, хватит, Марья Ивановна, — великодушно заметила врачиха. — Бедная девочка уже плачет. Она осознала свои ошибки.

— Это крокодиловы слёзы! — пламенно воскликнула вожатая.

— Там уже, наверно, эстафета закончилась, — пробормотал вожатый. — Пора в шахматы играть. Можно, я пойду?

— Идите, Юра, — царственно разрешила Марья. — Ну что, виновница? Будешь ещё удирать?

И тут я взрыднула. И вся честная компания поняла, что я не реву, а ржу.

— Да она над нами издевается! — нечеловеческим голосом завопила — нет, затрубила, как слон, Марья-Нельзя.

Юра, пользуясь суматохой, слинял. Я обрадовалась и, всё ещё давясь смехом, объяснила:

— Я просто постирала купальник! На него фломастер вытек, и я постирала.

— Это ещё что за новости? — грозно спросила Марья. — Задним числом ищешь отговорки?

— Да все девчонки видели!

— Девочки, — ледяным голосом поправила она меня. — Почему сразу не призналась?

— Потому что не хотела при вожатом про свой купальник рассказывать.

— Почему не хотела? — грозно допрашивала меня Марья.

— Ну…

— Не нукай! Ты это на ходу придумала.

— Все девочки видели. Мы с Таней и Ниной бегали в прачечную за порошком…

— Кто вам разрешил брать порошок? — взвилась врачиха.

Я промолчала.

— То есть, вы расхищали социалистическую собственность? — зловеще процедила Марья. Ей надоело сидеть, и она, как тумба, начала выдвигаться из-за стола.

— Да мы одну щепотку взяли. И не порошка, а каустической соды. А то бы не отстиралось…

— Бессовестные воры! — пискнула Люся.

— Руки покажи! — истошно заорала врачиха, и я, перепугавшись, протянула ей через стол свои ручонки. Она схватила мои ладони корявыми узловатыми пальцами, перевернула и вынесла вердикт: — Все руки в язвах. Срочно в медпункт.

— Да у меня ничего не болит.

— Ты меня учить будешь? Я здесь не просто так сижу, а чтоб за вашим здоровьем следить! Марья Ивановна, вы нас отпустите?

— Конечно, Юлия Силантьевна! Я же всё понимаю. Укол ей там какой-нибудь сделайте, чтоб неповадно было.

— А как же. Антибиотик обязательно, а то вдруг заражение начнётся, а мы за них отвечай. И прививку от столбняка!